Детская психология
 

Библиотека


Отрасли        психологии


RSS Настроить






Собрание сочинений: В 6-ти т. Т. 1. Вопросы теории и истории психологии



Тип книги: избранные труды
Издательство: М.: Педагогика , 1982.— 488с., ил. / Под ред. А. Р. Лурия, М. Г. Ярошевского
Рубрика: Младенчество 
Первый том включает ряд работ выдающегося советского психолога Л.С.Выготского, посвященных методологическим основам научной психологии и анализирующих историю развития психологической мысли у нас в стране я за рубежом. Сюда входит и публикуемый впервые труд «Исторический смысл психологического кризиса», представляющий как бы синтез идей Выготского, касающихся специальной методологии психологического познания. Книга адресована психологам, педагогам, философам.

Оглавление

От редакционной коллегии

Вступительная статья

Часть первая.  Вопросы теории и методов психологии

Методика рефлексологического и психологического исследования

Предисловие к книге А. Ф. Лазурского «Психология общая и экспериментальная»

Сознание как проблема психологии поведения

По поводу статьи К. Коффки  «Самонаблюдение и метод психологии» (вместо предисловия)

Инструментальный метод в психологии

О психологических системах

Психика, сознание, бессознательное

Предисловие к книге А.   Н. Леонтьева «Развитие памяти»

Проблема сознания

Психология и учение о локализации психических функций

Часть вторая. Пути развития психологического познания

Предисловие к русскому переводу книги Э. Торндайка «Принципы обучения, основанные на психологии»

 Вступительная статья к русскому переводу книги К. Бюлера «Очерк духовного развития ребенка»

Предисловие к   русскому изданию книги В.   Келера  «Исследование интеллекта человекоподобных обезьян»

Проблема развития в структурной психологии (критическое   исследование)

Исторический смысл психологического кризиса

Послесловие

Комментарии

Именной указатель

Предметный указатель

Литература

Предисловие

 

От редакционной  коллегии

Настоящий том открывает шеститомное Собрание сочинений Льва Семеновича Выготского — первое систематическое изложение его основных идей.

Несмотря на бесспорную актуальность основных трудов этого выдающегося ученого, все растущий интерес к ним в нашей стране и за рубежом, от последнего издания его работ («Психология искусства») нас отделяет почти 15 лет. Это свя­зано с рядом обстоятельств. Издание произведений Л. С. Выготского — чрезвы­чайно трудоемкое и сложное дело. Сложность вызвана прежде всего некоторыми особенностями творчества Выготского и состоянием его личного архива.

В начале работы, естественно, встал вопрос об отборе произведений для дан­ного собрания и о принципах комплектования томов. Сразу возникло несколько проблем. Первая касалась идентификации произведений Л. G. Выготского, часть из которых существовала лишь в рукописях. Проблема решалась специально созданной при редакционной коллегии данного издания экспертной комиссией под председательством ученика и соратника Л. G. Выготского члена-корреспон­дента АПН СССР, проф. Д. Б. Эльконина. Комиссия изучила все рукописное наследие Выготского, идентифицировала его произведения, зафиксировала окон­чательный текст тех рукописей, которые были признаны принадлежащими перу Л. С. Выготского. Далее, когда границы научного наследия автора удалось четко очертить (что положило конец многочисленным домыслам, ходившим вокруг твор­чества Выготского, искажению и небрежному использованию его рукописных материалов), можно было приступать к отбору произведений для настоящего из­дания и комплектованию томов.

Решение этой проблемы оказалось непростым. Во-первых, в работах Выгот­ского много повторов, почти буквальных, и все-таки сокращать и вообще редакти­ровать его труды мы сочли нецелесообразным. Во-вторых, в творчестве Выготско­го посвященном научной психологии и обнимающем период около 10 лет (1924— 1934), достаточно трудно выделить какие-либо законченные хронологические пе­риоды. С учетом этих обстоятельств и комплектовались тома. Материал для томов подобран так, чтобы дать по возможности полное представление о творчестве Вы­готского, хотя и не включает всех его работ. Тома организованы по содержатель­но-хронологическому принципу: в творчестве Выготского мы взяли за исходный не хронологический принцип (выделение законченных временных периодов), а содержательный (выделение определенных смысловых линий). Каждый том име­ет соответствующую смысловую линию, но при этом материал внутри тома, как правило, организован по хронологическому принципу.

В первый том вошли методологические, науковедческие и историко-психологические труды Выготского. Во eitopom томе — его теоретические работы в об­ласти психологии. Третий том дает представление о творчестве Выготского в об­ласти теории детской психологии. В четвертом томе также собраны работы по дет­ской психологии, но имеющие более конкретный и экспериментальный характер. В пятый том помещены труды по дефектологии. Наконец, шестой том знакомит читателей с важнейшими материалами из научного архива Выготского.

Труды Л. С. Выготского (как напечатанные ранее, так и печатаемые впервые), входящие в настоящее Собрание сочинений, публикуются по тексту оригинала без изменений. Все тома снабжены научным аппаратом: послесловием редактора, в котором приводятся библиографические справки относительно соответствующих произведений, а также краткий критико-исторический очерк той роли, которую публикуемые произведения Выготского сыграли в последующем развитии психо­логической науки; комментариями с соответствующими справками; имен­ным и предметным указателями; списком цитируемой литературы. О последнем пункте следует сказать особо. Выготский цитировал весьма своеобразно. Почти все цитаты давались им по памяти, многие при этом иска­жались. Источники, как правило, или вовсе не названы («один психолог сказал»), или указаны неточно. Это привело к необходимости проведения сложной библиог­рафической работы по розыску подлинных источников литературы, упоминаемой Выготским. В ряде случаев, когда соответствующие источники не удалось об­наружить, редколлегия сочла возможным дать цитаты без кавычек. В последнем томе Собрания сочинений приводится наиболее полный список работ Выготского, иностранных изданий его трудов, а также отечественной и зарубежной литера­туры о нем. Кроме того, последний том снабжен алфавитным указателем работ, публикуемых в настоящем издании по томам.

Редакционная коллегия благодарна родственникам Л. С. Выготского — его, ныне уже покойной, жене Р. Н. Выгодской и дочери Г. Л. Выгодской, пре­доставившим из своего архива имеющиеся у них рукописные материалы Л. С. Выготского.

Вступительная статья  

О ТВОРЧЕСКОМ ПУТИ Л. С. ВЫГОТСКОГО

В настоящем Собрании сочинений впервые с достаточной полнотой представлены основные труды выдающегося советского психолога Льва Семеновича Выготского (1896—1934). Продуктивность Л. С. Выготского была исключительно велика: за неполных 10 лет деятельности в качестве профессионального психолога он написал около 180 работ. Из них издано 135 работ, еще 45 произведений ждут публикации. Многие издания Л. С. Выготского стали библио­графической редкостью.

Необходимость нового издания трудов Выготского отмечают не только психологи, но и представители целого комплекса гумани­тарных наук — философы, лингвисты и т. д. Для всех этих ученых его труды — не история. Они обращаются к работам Выготского и сегодня, более того, сегодня чаще, чем когда-либо. Его идеи так прочно вошли в обиход научной психологии, что упоминаются как общеизвестные, без ссылок на соответствующие работы или вовсе без упоминания имени Выготского.

Таково положение не только в советской, но и в мировой психо­логии. За последние годы ряд работ Выготского переведен на анг­лийский, французский, немецкий, итальянский, японский и другие языки. И за рубежом он также выступает не как историческая фи­гура, но как живой, современный исследователь.

Можно констатировать, что научная судьба Выготского сложи­лась счастливо и необычно для XX в., которому свойственны бур­ные темпы развития науки, когда многие идеи устаревают на другой день после того, как они были высказаны. Не составляет здесь, ко­нечно, исключения и психология — едва ли в мировой психологии XX в. можно найти конкретные исследования, которые сохранили бы свою актуальность через 45—50 лет после того, как они были впервые опубликованы.

Чтобы понять «феномен Выготского», исключительность его научной судьбы, необходимо в его творчестве выделить два аспекта. С одной стороны, есть конкретные факты, конкретные методики и ги­потезы Выготского и его сотрудников. Многие из этих методик и гипотез блестяще подтвердились и получили дальнейшее развитие в работах современных психологов. Методики, разработанные Вы­готским, факты, найденные им, считаются классическими. Они во­шли как важнейшие составные части в фундамент психологической науки. И здесь современная психология, подтвердив мысли Выгот­ского и опираясь на них, пошла вперед в плане фактов, методик, гипотез и т. д. Но, с другой стороны, в творчестве Выготского есть еще один важнейший аспект — теоретико-методологический. Как один из крупнейших психологов-теоретиков XX в., он поистине опе­редил свое время на десятилетия. Именно в теоретико-методологиче­ском плане сегодняшняя актуальность работ Выготского. Поэтому о его концепциях не приходится говорить как о чем-то законченном. Его конкретные исследования были только первым этапом реализа­ции его же теоретико-методологической программы.

I

Творчество Л. С. Выготского определялось в первую очередь временем, в которое он жил и работал, эпохой Великой Октябрьской социалистической революции.

Глубокий, решающий переворот, внесенный революцией в пси­хологическую науку, произошел не сразу. Как известно, несмот­ря на мощные материалистические и революционно-демократиче­ские тенденции, существовавшие в русской философии и психоло­гии, официальная психологическая наука, культивировавшаяся в дореволюционных университетах и гимназиях, была проникнута духом идеализма. При этом в научном отношении она значительно отставала от уровня психологической науки передовых европейских стран (Германия, Франция) и США. Правда, в конце XIX — начале XX в. в России возникло несколько экспериментальных лабораторий, а в 1912 г. в Москве по инициативе Г. И. Челпанова создан первый в стране Психологический институт при Московском университете. Но научная продукция этих центров была незначи­тельной по объему и во многих случаях малооригинальной по со­держанию.

В самом деле, в начале XX в. в Европе зарождаются такие новые психологические школы, как фрейдизм, гештальтпсихология, вюрцбургская школа и т. д. Традиционная субъективно-эмпирическая психология сознания явным образом сходит на нет. В США возни­кает радикальное по тем временам направление в психологии — бихевиоризм. Мировую психологическую науку лихорадит, она пе­реживает мучительный и напряженный период. В те же самые годы Челпанов и его сотрудники заняты повторением экспериментов, проводимых в вундтовской школе, для них последней новостью яв­ляются еще работы У. Джемса. Словом, они находились на перифе­рии мировой психологии, не чувствовали всей остроты охватившего ее кризиса, они отстали от важнейших проблем психологической теории. Психология в России существовала как узкоакадемическая, университетская наука, о практических приложениях которой го­ворить было немыслимо. И это в то время, когда в Европе и США бурно развивалась прикладная психология — психотехника, пер­вые шаги делала медицинская психология и т. д.

Революция несла о собой радикальные перемены для психологи­ческой науки. Психологии необходимо было полностью переродить­ся во всех отношениях, в сущности, на месте старой психологии в кратчайший срок должна была развиться новая наука.

Первое требование, которое сама жизнь страны, разрушенной и разоренной войной, поставила перед психологической наукой, бы­ло требование перейти к анализу практических прикладных проб­лем. Сразу после революции в России начинает развиваться новая область психологии — психология труда, психотехника. Это требо­вание жизни было настолько бесспорным, что даже в цитадели академичйски-интроспективной психологии — Психологическом институ­те, руководимом Челпановым, возник новый отдел — отдел при­кладных проблем.

Но главная задача тех лет для психологов состояла в выработке новой теории вместо культивировавшейся в дореволюционный пе­риод интроспективной психологии индивидуального сознания, опи­равшейся на философский идеализм. Новая психология должна была исходить из философии диалектического и исторического материа­лизма — ей предстояло стать марксистской психологией.

Необходимость подобной перестройки не сразу осозналась пси­хологами, многие из которых были учениками Челпанова. Однако уже в 1920 г., а еще более определенное 1921 г. эту проблему начал ставить П. П. Блонский (в книгах «Реформа науки» и «Очерк науч­ной психологии»). Но решающим событием тех лет, когда вполне ясно была сформулирована линия на построение марксистской пси­хологии, послужил известный доклад К. Н. Корнилова «Психоло­гия и марксизм» на I Всероссийском съезде по психоневрологии, проходившем в Москве в январе 1923 г. В этом докладе были изло­жены некоторые принципиальные положения марксизма, имеющие прямое отношение к психологии (о первичности материи по от­ношению к сознанию, о психике как свойстве высокоорганизованной материи, об общественном характере психики человека и т. д.). В то время для многих психологов, воспитанных в идеалистическом духе, эти положения не только не были самоочевидными, но были просто парадоксальными.

После съезда со всей страстью, отличавшей революционные два­дцатые годы, вспыхнула полемика, а вернее — подлинная борьба между психологами-материалистами во главе с Корниловым и пси­хологами-идеалистами во главе с Челпановым. Подавляющее боль­шинство ученых вскоре признали правоту Корнилова в его борьбе за построение марксистской психологии. Внешним выражением по­беды материалистического направления стало решение, принятое в ноябре 1923 г. Государственным ученым советом, о снятии Челпа­нова с должности директора Психологического института и о на­значении на эту должность Корнилова.

С начала 1924 г. в полную силу развернулась реорганизация института, там появились новые сотрудники. Некоторые из сторонни­ков Челпанова ушли из института. Создавались новые отделы и т. д. В короткий, срок Психологический институт существенно изме­нился. Он представлял очень пеструю картину. Сам Корнилов и его ближайшие сотрудники разрабатывали реактологическую теорию, которая не стала общепризнанным направлением, доминировавшим среди советских психологов тех лет. Многие психологи лишь внешне использовали реактологическую терминологию, облекая в нее ре­зультаты своих поисков, весьма далеких от идей Корнилова. Эти поиски шли в самых разных направлениях и не сводились к иссле­дованию скорости, формы и силы реакции, чем интересовался сам Корнилов. Так, Н. А. Бернштейн, в те годы работавший в инсти­туте, начинал классические исследования «построения движений». В области психологии труда (психотехники) начали работать С. Г. Геллерштейн и И. Н. Шпильрейн с сотрудниками. Совсем мо­лодые ученые института А. Р. Лурия и А. Н. Леонтьев вели иссле­дования по сопряженной моторной методике. Зоопсихологическими работами занимался В. М. Боровский, стоявший в те годы на по­зициях бихевиоризма. Психоанализ пытался развивать Б. Д. Фрид­ман, а работавший в области социальной психологии М. А. Рейснер в своих построениях причудливо соединял рефлексологию, фрейдизм и марксизм.

При всем том многие психологи, работавшие в разных областях и стоявшие на разных позициях, сходились в главном — в стремле­нии к построению марксистской психологии, в признании, что это главная задача психологической науки. Но конкретные пути по­строения марксистской психологии были в тот период еще не ясны. Эта совершенно новая задача не имела аналогов в истории мировой психологии. При этом большинство советских психологов тех лет не были образованными марксистами — они одновременно учились азбуке марксизма и пытались приложить ее к психологической нау­ке. Не удивительно, что в итоге дело порой сводилось у них к иллю­страциям законов диалектики на психологическом материале.

Вставало множество сложных вопросов: в каком отношении к будущей марксистской психологии находятся те  или иные кон­кретные психологические направления, существовавшие в 20-е гг. (рефлексология, реактология, -фрейдизм, бихевиоризм и т. д.)? Должна ли марксистская психология изучать проблему сознания? Может ли марксистская психология использовать методы самонаб­людения? Действительно ли марксистская психология должна воз­никнуть как синтез эмпирически-субъективной психологии («тезис») и психологии поведения, объективной психологии («антитезис»)? Как решать вопрос о социальной обусловленности психики человека и какое место должно принадлежать социальной психологии в сис­теме марксистской психологии?

Возникал ряд других, не менее важных и принципиальных вопросов, без разрешения которых было невозможно движение впе­ред. Положение осложнялось необходимостью борьбы на два фрон­та: с идеализмом (в частности, с идеей марксистской психологии продолжал бороться Челпанов) и c вульгарным материализмом (ме­ханицизм и энергетизм Бехтерева, физиологический редукционизм и биологизаторство психики и т. д.).

И все же главный, решающий шаг был сделан именно тогда: советские психологи сознательно, первыми в мире приступили к строительству новой, марксистской психологии. Именно тогда, в 1924 г., пришел в психологическую науку Лев Семенович Вы­готский.

II

В январе 1924 г. Л. С. Выготский участвовал во II Всероссий­ском психоневрологическом съезде, проходившем в Ленинграде. Он выступил с несколькими сообщениями. Его доклад «Методика рефлексологического и психологического исследования» (позже им была написана одноименная статья) произвел сильное впечатление на К. Н. Корнилова, который пригласил Выготского работать в Психологический институт. Приглашение было принято, и в 1924 г. Лев Семенович переехал из Гомеля, где он тогда жил, в Москву и начал работать в Психологическом институте. С этого момента и ведется отсчет собственно психологического творчества Выготского (1924—1934).

Но если в 1924 г. 28-летний Выготский был психологом лишь начинающим, то он уже сложился как мыслитель, прошедший дол­гий путь духовного развития, логически приведший его к необходи­мости работать, именно в области научной психологии. Это обстоя­тельство имело первостепенное значение для успеха психологиче­ских исследований Выготского.

Научную деятельность он начал, еще будучи студентом юриди­ческого факультета Московского университета (одновременно он учился на историко-филологическом факультете университета А. Л. Шанявского). В этот период (1913—1917) его интересы имели ярко выраженный гуманитарный характер. Благодаря исключитель­ным способностям и серьезному образованию Выготский мог с рав­ным успехом работать в нескольких направлениях одновременно: в области театроведения (он писал блестящие театральные рецен­зии), истории (он вел в родном Гомеле кружок по истории для уче­ниц старших классов гимназии), в области политэкономии (он вели­колепно выступал на семинарах по политэкономии в Московском университете) и т. д. Особое значение для всего его творчества име­ли начавшиеся тогда же углубленные занятия философией. Выгот­ский на профессиональном уровне изучил классическую немецкую философию. В студенческие годы началось его знакомство с филоcофией марксизма, которую он изучал главным образом по неле­гальным изданиям. В это же время зародился интерес Льва Семено­вича к философии Спинозы, который на всю жизнь оставался его любимым мыслителем.

При всем разнообразии гуманитарных интересов молодого Вы­готского главное место для него в тот период занимало литературо­ведение (окончательно это определилось к 1915г.). Он с детства страстно любил литературу и очень рано начал относиться к ней профессионально. Первые его литературоведческие работы (к со­жалению, рукописи их потеряны) — разбор «Анны Карениной», анализ творчества Достоевского и пр.— прямо вырастали из его чи­тательских интересов. Поэтому, кстати, Выготский и называл свои работы «читательской критикой». Венцом этой линии его творчества стал знаменитый анализ «Гамлета» (существуют два варианта этой работы, написанные соответственно в 1915 и в 1916г.; второй вари­ант опубликован в книге Выготского «Психология искусства» в 1968г.).

Для всех этих работ характерна психологическая направлен­ность. К произведению искусства можно подходить с разных сторон. Можно выяснять вопрос о личности автора, пытаться понять его за­мысел, изучать объективную направленность произведения (напри­мер, его нравственный или социально-политический смысл) и т. д. Выготского интересовало другое: как воспринимает художествен­ное произведение читатель, что в тексте произведения вызывает у читателя те или иные эмоции, т. е. проблема анализа психологии читателя проблема психологического воздействия искусства. Выгот­ский пытался к этой сложной психологической проблеме с самого начала подойти объективно, предложить некоторые методы анализа объективного факта — текста художественного произведения и вслед за тем идти к его восприятию зрителем.

Данный период творчества Льва Семеновича получил заверше­ние в его большой работе, законченной и защищенной в Москве в 1925 г. как диссертация на тему «Психология искусства». Идеи, которые в 1916 г. при анализе «Гамлета» были высказаны еще «вполголоса», теперь выступали как заявка на построение материа­листической психологии искусства.

Л.С.Выготский решал две задачи — дать объективный анализ текста художественного произведения и объективно-материалисти­ческий анализ человеческих эмоций, возникающих при чтении этого произведения. Как центральный момент самого произведения он правомерно выделяет внутреннее противоречие, лежащее в его струк­туре. Но попытка объективного анализа эмоций, вызываемых по­добным .противоречием, успехом не увенчалась (и не могла увенчать­ся при том уровне развития психологической науки). Это предо­пределило некоторую незаконченность и односторонность «Психо­логии искусства» (по-видимому, ее чувствовал и сам Выготский, который, имея возможность ее опубликовать при жизни,   однако, не сделал этого).

Проблемы, открывшиеся при работе в области психологии ис­кусства, и невозможность их решения на уровне психологической науки 20-х гг. делали неизбежным переход Выготского к занятию собственно научной психологией. Переход совершился постепенно в течение 1922—1924 гг. К концу указанного периода Выготский, продолжая в Гомеле работу над «Психологией искусства», уже на­чал исследования в области научной психологии. Как уже говори­лось, этот переход завершился с его переездом в Москву в 1924 г.

III

Придя в психологию, Л. С. Выготский сразу оказался в особом положении по сравнению с большинством советских психологов. С одной стороны, он ясно понимал необходимость построения новой, объективной психологии, так как самостоятельно пришел к этим мыслям, работая над психологией искусства. С другой сторо­ны, именно для Выготского с его изначальным интересом к высшим человеческим эмоциям, вызываемым восприятием произведений ис­кусства, особенно нетерпимы были недостатки реально существовав­ших объективных направлений в мировой и советской психологии 20-х гг. (бихевиоризм, реактология, рефлексология). Главный их недостаток состоял в упрощенчестве психических явлений, в тен­денции к физиологическому редукционизму, неспособности адек­ватно описывать высшее проявление психики — сознание челове­ка.

Л. С. Выготскому нужно было четко выявить симптомы болез­ни, которой страдали объективные направления в психологии, а за­тем искать пути ее лечения. Этим задачам посвящены ранние теоре­тические работы Выготского: доклад «Методика рефлексологическо­го и психологического исследования», с которым он выступал на II психоневрологическом съезде (1924), статья «Сознание как про­блема психологии поведения» (1925) и большая историко-теоретическая работа «Исторический смысл психологического кризиса» (1926—1927), впервые публикуемая в 1-м томе настоящего издания. Отдельные идеи, созвучные этим работам, встречаются и в других его трудах, в том числе и в позднейших. Многие мысли Выготского, являющиеся ключевыми как для его творчества, так во многом и для всей советской психологии, содержатся в его работах имплицитно или высказывались им устно.

Недостаток объективных направлений в психологии — их не­способность адекватно изучать явления сознания — видели многие психологи. Выготский выступал лишь как один из активных, но Далеко не единственный участник борьбы за новое понимание созна­ния в советской психологии 20-х гг. Необходимо отметить своеобразие позиции Выготского. Он был первым, кто уже в 1925 г. в статье «Сознание как проблема психо­логии поведения» поставил вопрос о необходимости конкретно-пси­хологического изучения сознания как конкретной психологической реальности. Он сделал смелое для того времени заявление, что не только «новая» психология — бихевиоризм, игнорировавший про­блему сознания, но и «старая», субъективно-эмпирическая психоло­гия, объявлявшая себя наукой о сознании, по-настоящему его не изучала. Эта постановка вопроса казалась парадоксальной. Напри­мер, для К. Н. Корнилова изучение сознания означало возврат в ка­кой-то смягченной форме к субъективно-эмпирической психологии. Дальше он уже видел конкретную задачу — как соединить интро­спективные методы «старой» психологии с объективными методами «новой» психологии. Это он и называл словом «синтез».

«Новая» психология содержательно ничего, по сути дела, не мог­ла добавить к анализу сознания в «старой» психологии. Разница бы­ла чисто оценочная. «Старая» психология видела важнейшую зада­чу в изучении сознания, и ей казалось, что она действительно изучает его. «Новая» психология, не видя никаких новых методов изучения сознания, отдавала эту проблему на откуп «старой» психологии. Представители «новой» психологии могли оценивать проблему сознания как несущественную и игнорировать ее или оце­нивать ее как важную, но идти на компромисс со «старой» психоло­гией при ее решении (позиция Корнилова).

Для Выготского проблема оборачивалась совершенно по-дру­гому. Ни о каком возвращении к «старой» психологии не могло быть и речи. Изучать сознание надо по-другому, чем это делали (вернее — не делали, а декларировали) представители психологии сознания. Сознание надо рассматривать не как «сцену», на которой выступают психические функции, не как «общего хозяина психических функ­ций» (точка зрения традиционной психологии), но как психологи­ческую реальность, имеющую огромное значение во всей жизнедея­тельности человека, которую надо конкретно изучать и анализи­ровать. В отличие от других психологов 20-х гг. Выготский сумел увидеть в проблеме сознания не только вопрос конкретных методик, но прежде всего философско-методологическую проблему колоссаль­ного значения, краеугольный камень будущего здания психологиче­ской науки.

Та объективная психология, перед которой выступят сложней­шие феномены психической жизни человека, включая сознание, могла возникнуть только на основе марксизма. При таком подходе открывалась перспектива материалистической трактовки сознания и намечались конкретные, а не декларативные задачи марксистской психологии.

Говоря о построении марксистской психологии, Выготский сумел увидеть главную ошибку большинства психологов 20-х гг., ставивших перед собой ту же задачу. Дело в том, что к этой задаче они подходили лишь как к методической, причем шли от какой-либо кон­кретной психологической теории, стремясь присоединить к ней с помощью союза «и» основные положения диалектического материа­лизма. О принципиальной неверности такого подхода Выготский прямо писал в работе «Исторический смысл психологического кри­зиса». Психология, указывал он, конечно, конкретная наука. Каж­дая психологическая теория имеет философскую основу, иногда яв­ную, иногда скрытую. И в любом случае эта теория определяется своим философским фундаментом. Поэтому, не перестроив фунда­мент психологии, нельзя брать в готовом виде ее результаты и сое­динять с положениями диалектического материализма. Марксист­скую психологию надо именно строить, т. е. начинать с ее философ­ского фундамента.

Как же конкретно строить марксистскую психологию, исходя из общих положений диалектического материализма? Для ответа на этот вопрос Выготский предлагает обратиться к классическому примеру — марксистской политической экономии, изложенной в «Капитале», где дан образец того, как на основе общих положений диалектического материализма может быть разработана методоло­гия конкретной науки. Лишь после того как разработана методоло­гическая основа науки можно рассматривать конкретные факты, полученные исследователями, стоящими на разных теоретических позициях. Теперь есть возможность органически ассимилировать эти факты, а не плестись в их хвосте, не попасть в их плен, не пре­вратить теорию в эклектический конгломерат различных методик, фактов и гипотез.

Итак, Выготский первым среди советских психологов выделил такой важный этап создания марксистской психологии, как разра­ботка ее философско-методологической теории «среднего уровня». В тех же работах 1926—1927 гг. Выготский сделал попытку оп­ределить конкретный путь построения теоретико-методологической базы марксистской психологии. Так, эпиграфом к работе «Историче­ский смысл психологического кризиса» он берет известные слова из Евангелия: «Камень, который презрели строители, стал во главу угла»1. Далее он поясняет, что речь идет о строителях психологи­ческой науки. «Камень» же этот двояк: с одной стороны, речь идет о философско-методологической теории «среднего уровня», а с дру­гой — о практической деятельности человека.

Положение о чрезвычайном значении для психологии практиче­ской деятельности человека парадоксально для мировой и советской психологии 20-х гг. Тогда доминирующим направлением было изу­чение внешней двигательной активности человека путем раздробления ее на отдельные элементарные поведенческие акты (бихевио­ризм), двигательные реакции (реактология) или рефлексы (рефлек­сология) и т. д. Анализом практической деятельности во всей ее сложности не занимался никто, если не считать специалистов по психологии труда. Но они сами и другие психологи трактовали эту область как чисто прикладную и полагали, что фундаментальные закономерности психической жизни человека при анализе его практической, трудовой деятельности выявлены быть не могут.

Л. С. Выготский придерживался диаметрально противополож­ного мнения. Он подчеркивал, что ведущая роль в развитии психо­логической науки принадлежит именно психологии труда, психотехнике2. Правда, он добавлял, что дело тут не в самой психотех­нике с ее частными методиками, результатами и конкретными зада­чами, а в ее общей проблематике, в том, что она первой вышла на психологический анализ практической, трудовой деятельности че­ловека, хотя и не понимая еще всего значения этих проблем для психологической науки.

Мысль Выготского ясна — разработка теоретико-методологиче­ских основ марксистской психологии должна начинаться с психо­логического анализа практической, трудовой деятельности человека на основе марксистских позиций. Именно в этой сфере скрыты глав­ные закономерности и исходные единицы психической жизни че­ловека.

IV

Реализация мыслей, которые в общей форме возникли у Л. С. Выготского, была, конечно, делом исключительно трудным. Но этот замысел перестройки психологии был глубоко созвучен революционной эпохе 20-х гг. Подобные идеи не могли не привлечь к Льву Семеновичу талантливую молодежь. Именно в те годы скла­дывается психологическая школа Выготского, сыгравшая большую роль в истории советской психологии. В 1924 г. первыми его сотруд­никами стали А. Н. Леонтьев и А. Р. Лурия. Несколько позднее к ним присоединились Л. И. Божович, А. В. Запорожец, Р. Е. Леви­на, Н. Г. Морозова, Л. С. Славина. В те же годы активное участие в исследованиях, проводимых под руководством Л. С. Выготского, принимали Л. В. Занков, Ю. В. Котелова, Е. И. Пашковская, Л. С. Сахаров, И. М. Соловьев и другие. Затем с Львом Семенови­чем начали работать его ленинградские ученики — Д. Б. Эльконин, Ж. И. Шиф и другие.

Базами для работ Выготского и его сотрудников служили в первую очередь Психологический институт при Московском уни­верситете и Академия коммунистического воспитания им. Н. К. Крупской, а также основанный Выготским Эксперименталь­ный дефектологический институт. Большое значение для Льва Семеновича имели научные контакты с клиникой нервных болезней 1-го Московского медицинского института (официально он начал работать там с 1929 г.).

Период научной деятельности   Выготского и его сотрудников в 1927—1931 гг. исключительный по насыщенности и значению для последующей истории советской психологии.   Именно тогда были разработаны основы культурно-исторической теории развития пси­хики. Ее основные положения изложены в работах   Выготского: «Инструментальный метод в педологии» (1928), «Проблема культур­ного развития ребенка» (1928),   «Генетические корни мышления и речи» (1929), «Очерк культурного развития нормального ребенка» (1929, рукопись), «Инструментальный метод в психологии» (1930), «Орудие и знак в развитии ребенка» (1930, впервые публикуется в настоящем издании), «Этюды по истории поведения» (1930, совместно с А. Р. Лурия), «История развития высших психических функ­ций» (1930—1931, I часть опубликована в 1960г. в одноименной книге, II часть публикуется впервые в настоящем издании) и в не­которых других. Многие ключевые идеи культурно-исторической теории изложены в наиболее известной книге Выготского «Мышле­ние и речь» (1933—1934). Кроме того, для понимания культурно-ис­торической теории важны работы сотрудников Выготского: «О мето­дах исследования понятий» Л. С. Сахарова (1927), «Развитие памя­ти» А. Н. Леонтьева (1931), «Развитие житейских и научных поня­тий» Ж. И. Шиф (1931) и др.

В соответствии со своими принципиальными взглядами Выгот­ский обратился не к рассмотрению самих по себе психических явле­ний, а к анализу трудовой деятельности. Как известно, классики марксизма в этой деятельности выделяли прежде всего ее орудий­ный характер, опосредованность процесса труда орудиями. Выгот­ский анализ психических процессов решил начать с аналогии. У не­го возникла гипотеза: нельзя ли найти в психических процессах че­ловека элемент опосредованности своеобразными психическими ору­диями? Косвенное подтверждение этой гипотезе он находил в из­вестных словах Ф. Бэкона, которые затем неоднократно цитировал: «Ни голая рука, ни предоставленный сам себе разум не имеют боль­шой силы. Дело совершается орудиями и вспомогательными сред­ствами» (Соч., 1978, т. 2, с. 12). Конечно, мысль Ф. Бэкона далеко не однозначна, ее можно трактовать по-разному. Но для Выготского она была важна лишь как одно из подтверждений его собственной гипотезы, опирающейся на теорию К. Маркса о трудовой деятель­ности.

Согласно мысли Льва Семеновича, в психических процессах че­ловека следует различать два уровня: первый — это разум, предо­ставленный самому себе; второй — это разум (психический про­цесс), вооруженный орудиями и вспомогательными средствами. Точ­но так же следует различать два уровня практической деятельно­сти: первый - это «голая рука», второй — рука, вооруженная ору­диями и вспомогательными средствами. При этом как в практиче­ской, так ив психической сфере человека решающее значение имеет именно второй, орудийный, уровень. В области психических явлений первый уровень Выготский назвал уровнем «натуральных», а второй уровень — уровнем «культурных» психических процессов. «Культурный» процесс — это «натуральный» процесс, опосредованный своеобразными психическими орудиями и вспомогательными средствами.

Нетрудно заметить, что проводимая Выготским аналогия про­цессов труда и психики была достаточно приблизительной. Как показали классики марксизма, человеческая рука есть и орган, и продукт труда. Следовательно, противопоставление «голой руки» и руки, вооруженной орудиями, в столь резкой форме не оправдан­но. Неправомерно также резкое противопоставление «натуральных» и «культурных» психических процессов. Терминология, выбранная Выготским, приводила к недоразумениям, так как возникал спра­ведливый вопрос: разве не все психические процессы современного человека являются процессами культурными? Эти слабости идей Выготского вызывали оправданную критику, как при жизни Льва Семеновича, так и после его смерти.

Вместе с тем необходимо отметить, что подобное противопостав­ление двух уровней нужно было Выготскому на первом этапе ра­боты для того, чтобы оттенить основное положение своей теории, касающееся решающего значения психологических орудий в проте­кании психических процессов.

Правда, в 20-е гг. к вопросу о роли орудий в психической жизни совсем с другой стороны подошел В. Келер. В это время были опуб­ликованы результаты его опытов над человекообразными обезья­нами. Здесь было, в частности, показано, что внешние материальные объекты — палки, ящики и т. д.— могут играть не пассивно-испол­нительную роль в решении задач обезьянами, а активно включаться в структуру их психических процессов (введение в ситуацию палок приводило к переструктурированию оптического поля животного, а для гештальтиста Келера это и значило менять структуру психи­ческого процесса).

Опыты Келера произвели сильное впечатление на психологов, и в 20-е гг. некоторые ученые пытались перенести их е детскую психологию. Эти опыты оказались созвучными мыслям Выготского. Он был инициатором перевода на русский язык монографии Келера «Исследование интеллекта человекоподобных обезьян» и написал к ней предисловие. Затем Лев Семенович часто («Мышление и речь», «История развития высших психических функций» и т. д.) ссылался на результаты исследования Келера и тех ученых, которые пытались проводить соответствующие опыты в области детской психологии (К. Бюлер, К. Коффка и др.). Выготский, ориентированный на изу­чение практической, предметной деятельности, видел в опытах Ке­лера (показавшего активную роль внешних орудий в переструкту­рировании психических функций) подход к изучению одной из про­екций этой деятельности.

В. Келер вышел на эту проблематику лишь на эксперименталь­но-методическом уровне. Его исходные теоретико-методологические позиции как крупного гештальтиста были противоположны пози­циям Выготского. Далекий от понимания важнейшей роли трудовой деятельности, Келер не мог, конечно, выделить орудие как цент­ральный момент опосредования психических функций. Парадок­сально, но Келер, впервые описавший переструктурирование пси­хического процесса внешним орудием, не увидел специфики орудия и рассматривал его всего лишь как один из элементов оптического поля. Центральная для Выготского проблема деятельности тем са­мым была для Келера закрыта. Сам же Лев Семенович подчеркивал именно специфику орудийного уровня опосредования психических процессов, особенно при его социально-исторической детерминации у человека.

Оценивая смысл предложенной Выготским аналогии труда к психических процессов и противопоставления им двух уровней психических процессов, эти его воззрения необходимо сейчас рас­сматривать не сами по себе, а в контексте предпосылок и дальней­шего развития всей его теории, в зависимости от того, к каким по­следствиям они приводили.

Что же конкретно давала гипотеза «психологических орудий» и двух уровней психических функций? Этот вопрос, на котором в значительной мере проверялась правомерность гипотезы, заклю­чался в том, каковы реальные аналоги «натуральных» и «культур­ных» психических процессов. Именно ответ на этот вопрос показал, насколько гипотеза Выготского правомерна и плодотворна для пси­хологической науки. Как известно, исходя из совершенно других параметров (осмысленность, произвольность и т. д.), психологи раз­деляли все психические функции на высшие (понятийное мышление, логическая память, произвольное внимание и т. д.) и низшие (об­разное мышление, механическая память, непроизвольное внима­ние и т. д.). Сам факт такого деления был важным достижением пси­хологической науки. Однако затем возникал ряд вопросов о том, в каком отношении находятся между собой высшие и низшие функ­ции, что обеспечивает наличие таких специфических качеств высших психических функций, как их произвольность, осознанность и т. д.

Ответ на эти вопросы в той или иной форме вынуждена была да­вать каждая крупная теория. Но одни направления (ассоциативная теория, бихевиоризм) фактически теряли качественное различие между высшими и элементарными функциями при попытках переве­сти их на свой язык, т. е. разложить те и другие на некоторые эле­ментарные составляющие (такой подход Выготский называл ато­марным)3. Между тем очевидность качественного различия между низшими и высшими психическими функциями делала очевидной слабость подобных подходов.

Противоположные направления («понимающая психология»), наоборот, рассматривали качественное различие высших и элемен­тарных функций как основополагающий факт. На первое место они выдвигали целостность структуры и целесообразный характер пси­хических процессов. Эти направления категорически выступали против «атомарного подхода». Но у них «вместе с водой выплески­вался ребенок» — психологи этой ориентации, стоявшие в философ­ском плане на идеалистических позициях, вообще отрицали воз­можность причинного объяснения психических явлений, отрицали естественнонаучные методы в психологии. Для них пределом, к ко­торому может стремиться психология, было понимание связей, су­ществующих между психическими явлениями, без попыток вклю­чить их в сеть причинно-следственных отношений, покрывающую события реального физического мира. В результате психологи этой ориентации не могли найти связи между высшими и низшими психи­ческими функциями.

Гипотеза, выдвигаемая Выготским, предлагала новое\' решение проблемы отношения высших и элементарных психических функций. Низшие, элементарные, психические функции он связывал с фазой натуральных, а высшие — с фазой опосредованных, «культурных», психических процессов. Такой подход по-новому объяснял как ка­чественное различие высших и элементарных психических функций (оно состояло в опосредованности высших функций «орудиями»), так и связь между ними (высшие функции возникают на основе низ­ших). Наконец, особенности высших психических функций (напри­мер, их произвольность) были объяснимы наличием «психоло­гических орудий».

Анализ по единицам — разложение на минимальные составные части, несущие в себе свойства целого (например, разложение воды на молекулы). Применительно к психологии к анализу по элементам Выготский относил разложение психиче­ских процессов на рефлексы, а также двучленную систему бихевиористов (S — R).

Через гипотезу опосредованности психических процессов свое­образными «орудиями» Выготский стремился не декларативно, а конкретно-методически ввести в психологическую науку установки марксистской диалектической методологии. Это составляло главную особенность всего творчества Л. С. Выготского, именно этому он обязан своим успехом.

Вопрос о методологии — едва ли не главный вопрос, когда речь «дет о творчестве Л. С. Выготского. В сущности, внутренняя диа­лектика всегда составляла характерную черту его мышления. Дос­таточно вспомнить его ранние работы (например, «Психологию ис­кусства»). Так, Лев Семенович не боится выделить как главную черту, определяющую наше восприятие произведений искусства, именно противоречие, внутренне присущее самому произведению. Та же позиция обнаруживалась в его склонности, анализируя явление, выделять в нем две полярные, борющиеся между собой сто­роны и в этой борьбе видеть движущую силу развития.

Мышлению Выготского присущ историзм в рассмотрении явле­ния (в связи с этим важно помнить о гуманитарных корнях его твор­чества, в частности о большом влиянии на него школы А. А. Потебни с развивавшимся им историческим методом в литературоведении). Все эти предпосылки облегчали Выготскому постижение марксист­ской диалектики, овладение марксистским историческим методом. Постижение основ марксистской диалектики подняло мышление Л. С. Выготского на качественно новую ступень.

В гипотезе об опосредованности психических функций импли­цитно содержались элементы целостно-исторического подхода. Они были четко выражены и доведены до логического конца самим Вы­готским в таких работах, как «История развития высших психиче­ских функций», «Мышление и речь».

Основополагающая идея Выготского о том, что психические функции опосредуются своеобразными «психологическими орудия­ми», имела смысл лишь постольку, поскольку сами психические функции рассматривались как целостные образования со сложной внутренней структурой. Такой подход сразу отметал «атомарный анализ», составлявший для Выготского особенно нетерпимый недо­статок материалистических направлений в психологии 20-х гг. (бихевиоризм, рефлексология и т. д.). Вместе с тем здесь открыва­лась перспектива целостно-материалистического и объективного подхода к анализу психического, которое понималось как сложно структурированная незамкнутая система, открытая во внешний мир (в замкнутости психического заключался для Выготского глав­ный недостаток целостно-идеалистических взглядов, развивавшихся, «апример, в «понимающей психологии»).

Конечно, б 20—30-е гг. не только Выготский пытался рассматри­вать психические функции как сложно структурированные образо­вания, открытые внешнему миру. Подобные взгляды проводили и гештальтисты. Их работы, в частности эксперименты В. Келера по исследованию интеллекта человекоподобных обезьян, произве­ли сильное впечатление на Выготского (см. об этом выше). Но чтобы выявить внутреннее отличие его методологии от позиций гештальт-психологов, важно иметь в виду другой момент развиваемой им тео­рии целостности — ее историзм.

Идея историзма, в общем, была чужда гештальтпсихологам, стре­мившимся изучать ситуацию «здесь и теперь». Для Выготского уже в самой его исходной идее об опосредованности натуральных психи­ческих функций своеобразными «психологическими орудиями» была заключена необходимость подхода к культурным, высшим, психи­ческим функциям как к историческим образованиям, а значит, не­обходимость исторического метода их изучения. Выготский видел в принципе три возможных пути исторического исследования форми­рования высших психических функций: филогенетический, онтогенетический и в патологии (прослеживание на больных процесса рас­пада этих функций). Главное место в его творчестве заняли онтоге­нетические исследования («История развития высших психических функций», «Мышление и речь»).

Важно отметить, что целостность и историзм у Выготского в принципе неразделимы. Это две проекции одной идеи — идеи опо­средованности психических процессов, понятой с диалектических позиций.

Говоря об историзме Выготского, необходимо отличать его от ис­торических подходов, имевших место в 20—30-е гг. у других психо­логов. Известно, что одной из отличительных черт психологии в XX в. стало осознание себя как науки исторической, как науки о развитии. Многие психологические школы того времени, стремивши­еся охватить всю совокупность психических явлений (глубинная психология, французская школа и т. д.), описывали психику как организованную по системно-уровневому принципу. Но вопрос за­ключался в том: что же выступало в разных теориях как детерми­нанты фило- и онтогенетического развития психики?

Идея развития (в онтогенетическом плане) была центральной для детской психологии, сформировавшейся к концу XIX в. (Ч. Дарвин, В. Прейер и др.). С самого начала она формировалась под определяющим влиянием эволюционной теории, и развитие пси­хики ребенка рассматривалось с точки зрения ее приспособительного значения (в этом же плане проводилось сравнение онто- и филогене­тического развития — см. закон рекапитуляции С. Холла, в сущ­ности очень близкий к биогенетическому закону). Идеи развития, также понимаемого в биологически-эволюционном плане, были стержневыми и для сложившейся в тот же период зоопсихологии.

Принцип историзма в психологию пытались внести основатель описательной психологии В. Дильтей и его последователи. При этом Дильтей, как известно, стоял на идеалистических позициях и трактовал психическую жизнь как чисто духовную. Говоря же об истории, он, в сущности, имел в виду историю культуры, рассмат­риваемую также с идеалистических позиций, т. е. только как про­явление духовной активности человека. Поэтому, критикуя в своей «Истории развития высших психических функций» последователя Дильтея — Э. Шпрангера, Выготский писал о том, что, сближая историю и психологию, он, в сущности, сближает духовное с духов­ным (это вполне применимо и к самому Дильтею).

По-своему трактовали принцип историзма французские психо­логи, тесно увязывавшие его с проблемой социальной обусловлен­ности психики. Так, Э. Дюркгейм, один из основоположников фран­цузской школы, рассматривал общество как совокупность коллек­тивных представлений. Л. Леви-Брюль в известных работах по пси­хологии первобытных народов высказал мысль, что не только содер­жание, но и сами способы человеческого мышления (человеческая логика, точнее — соотношение логических и пралогических мо­ментов в мышлении человека) есть понятие историческое, развиваю­щееся.

К 20-м гг. лидирующее положение во французской школе занял такой крупнейший ученый, как П. Жанэ, пытавшийся сочетать историзм и деятельностный подход. Это позволило Жанэ прийти к ряду глубоких мыслей о природе и развитии психики, оказавших большое влияние на последующее развитие психологической науки. В частности, он выдвинул гипотезу о том, что ребенок в процессе развития интериоризует социальные формы поведения, первона­чально применявшиеся к нему взрослыми. Исследователь пытался детально проследить процесс интериоризации на примере памяти и мышления. Но при этом Жанэ, как и вся французская школа, исхо­дил из того, что человек изначально асоциален, что социализация прививается ему извне. При анализе человеческой деятельности и социальной жизни Жанэ был далек от марксизма. Основным социальным отношением он считал отношение сотрудничества, что и естественно для ученого, который видит внешнюю картину соци­альных связей, но не придает первостепенного значения лежащим в их основе экономическим отношениям.

Историзм Выготского имеет принципиально иной характер по сравнению о рассмотренными выше подходами. Его историзм — это попытка применения в психологии марксова исторического ме­тода. Так, для Выготского детерминантами психического развития человека выступают не биологическое созревание в онтогенезе и био­логическое приспособление в ходе борьбы за существование в фило­генезе (детская психология и зоопсихология эволюционного направ­ления), не усвоение человеком идей мирового духа, воплощенных в творениях культуры («понимающая психология» В. Дильтея), и не отношения социального сотрудничества (теория П. Жанэ), но трудо­вая, орудийная деятельность человека. Именно такой подход был органически связан с гипотезой опосредования психических про­цессов орудиями.

Сам метод онтогенетического исследования психики до Выготско­го можно назвать методом поперечных срезов — в разном возрасте проводился замер уровня развития и поведения ребенка, состояния отдельных психических функций, а затем по результатам отдельных замеров, дающих дискретные точки на возрастной оси, пытались вос­становить общую картину развития.

Недостатки такого метода для Выготского очевидны. Он считал, что гипотеза опосредования намечает путь к другому методу иссле­дования психического развития в онтогенезе, когда появится воз­можность смоделировать (выражаясь в терминах 60-х гг.) этот процесс. И действительно, историко-генетический метод Выготского в ряде случаев дал результаты, принципиально недостижимые для метода поперечных срезов.

Изучение истории формирования высших психических функций в онтогенезе и филогенезе как образований, складывающихся на основе элементарных психических функций, опосредуемых психо­логическими орудиями, стало главной темой исследований Выгот­ского и его сотрудников.

VI

При такой постановке задачи центральным становился вопрос о психологических орудиях: что они из себя представляют и каков механизм опосредования?

Вначале, при зарождении идеи опосредованности, Л. С. Выгот­ский иллюстрировал ее на примере больного-паркинсоника, лежав­шего в клинике Г. И. Россолимо. Когда к больному обращались с требованием идти, он мог ответить только усилением тремора и идти не мог. После этого перед ним на полу раскладывались белые бумажки и повторялось требование. Теперь тремор у больного уменьшался, и он действительно начинал идти, последовательно на­ступая на бумажки.

Л. С. Выготский, объясняя эти опыты, говорил, что перед боль­ным находятся два ряда стимулов. Первый ряд — словесные прика­зы, которые не способны вызвать адекватное поведение больного. Тогда на помощь ему приходит второй ряд стимулов — куски белой бумаги. Первоначальная реакция больного опосредуется этим ря­дом. Именно второй ряд стимулов выступает как средство управле­ния поведением — поэтому Выготский называл их стимулами-средствами4 . этом описании мысль Выготского как будто близка к позициям поведенческой психологии, но скоро выясняется, что эта близость чисто терминологическая. Для бихевиориста исследова­нием поведения дело и ограничивается, а для Выготского это только пример, главное значение в котором приобрело изучение процесса опосредования стимулами-средствами психических функций, а вов­се не поведенческих реакций. Круг стимулов-средств при этом неиз­меримо расширялся. Так, в тезисах доклада «Инструментальный метод в психологии» (1930) Выготский в качестве примеров стиму­лов-средств (психологических орудий) называет язык, различные формы нумерации и счисления, мнемотехнические приспособления, алгебраическую символику, произведения искусства, письмо, схе­мы, диаграммы, карты, чертежи, всевозможные условные знаки и т. д. Здесь надо снова отдать должное научной смелости Выготского, ре­шившегося соединить в один ряд внешне будто бы несопоставимые объекты. Общепризнанная точка зрения была тогда такова: с одной стороны, психолог рассматривал второстепенные приспособления, играющие исполнительную роль («завязывание узелка на память» и т. д.), с другой — фундаментальные психологические образования (например, речь).

Что же общего у всех этих разнородных объектов — от слова до «узелка на память»? Прежде всего то, что все они созданы человече­ством искусственно и представляют элементы культуры (отсюда на­звание теории Выготского — «культурно-историческая»). К тому же все эти стимулы-средства, или психологические орудия, были пер­воначально повернуты вовне, к партнеру. Лишь затем психологиче­ские орудия оборачиваются на себя, т. е. становятся у человека средством управления собственными психическими процессами. Да­лее происходит вращивание стимула-средства внутрь. Психическая функция опосредуется изнутри, и отпадает необходимость во внеш­нем (по отношению к данному человеку) стимуле-средстве.   Весь этот процесс от начала до конца Выготский называл «полным кру­гом   культурно-исторического   развития   психической   функции». В статье «Проблема культурного развития ребенка» (1928) он подробно описал этот процесс на примере опытов по запоминанию слов, которые он и его сотрудники проводили с детьми. В качестве стимулов-средств в этих опытах выступали картинки. Если на пер­вом этапе экспериментатор должен был предъявлять картинки ре­бенку, то на втором этапе ребенок уже сам выбирал соответствующие картинки (поворот орудия на себя), а на третьем происходило вращивание внутрь, т. е. необходимость в картинке отпадала. Вы­готский наметил в этой статье несколько возможных типов вращи-вания внутрь: по типу простой замены внешних стимулов внутрен­ними, по типу шва, соединяющего прежде относительно самостоя­тельные части процесса в единый акт, по типу усвоения самой струк­туры (принципа) опосредования (это наиболее совершенный тип вращивания).

Таким образом, внутренняя логика развития теории Выготского вплотную подвела его к проблемам интериоризации, подробно раз­рабатывавшимся в те же годы французской психологической школой. Но существовала принципиальная разница понимания интериори­зации этой школой и Л. С. Выготским. Первая понимала интериоризацию таким образом, что к изначально существующему и изна­чально асоциальному индивидуальному сознанию извне прививаются некоторые формы общественного сознания (Э. Дюркгейм) или в него вносятся элементы внешней социальной деятельности, социального сотрудничества (П. Жанэ). Для Выготского же сознание только и складывается в процессе интериоризации — никакого изначально асоциального сознания ни филогенетически, ни онтогенетически нет.

В этих опытах нашла экспериментальное подтверждение основ­ная гипотеза Льва Семеновича. Благодаря опосредованию психоло­гическими орудиями менялся сам психический процесс, его струк­тура перестраивалась (например, на основе сенсорной памяти форми­ровалась логическая память). Здесь выступала в зародыше и еще одна мысль Выготского о том, что в процессе опосредования к памя­ти неизбежно подключается мышление, играющее огромную роль в логической памяти. Это стало впоследствии исходным моментом для развитого им представления о психологических системах (см. ниже).

Принципиальное значение в исследованиях процесса опосредова­ния имел историко-генетический метод Выготского. Здесь на кон­кретном материале раскрылась большая эвристическая сила этого метода. Факты, обнаруженные Выготским, были частично и раньше известны психологической науке. Сам он в статье «Проблема куль­турного развития ребенка» упоминает, например, об экспериментах А. Бине по запоминанию, в которых выяснилось, что испытуемый применяет определенные приемы, чтобы увеличить количество запо­минаемых цифр. Однако ни Бине, ни другие психологи, прекрасно знавшие подобные факты (существовал хорошо известный термин «мнемотехника»), не могли должным образом их проинтерпретиро­вать. В них видели всего лишь удобный технический прием при за­поминании, имеющий в лучшем случае прикладное значение, а то и просто курьез, фокус (Бине писал о симуляции памяти с помощью мнемотехники).

Никто не смог увидеть здесь ключ к раскрытию фундаментальных закономерностей психической жизни. При этом надо учесть, что-исследования проводились на взрослых людях и экспериментаторы, изучая, например, объем внимания, не задавались вопросом об онто-и филогенетическом развитии соответствующей психической функ­ции. Раскрыть фундаментальный смысл соответствующих фактов можно было лишь выйдя, подобно Выготскому, на путь историко-генетического исследования (именно историко-генетического иссле­дования, позволяющего проводить формирование той или иной функ­ции, а не просто исследования путем поперечных срезов).

Гипотеза опосредования психических функций в сочетании о историко-генетическим методом открывала перед Выготским новые перспективы исследований. Этот подход позволял ему выделить основную единицу психической жизни. Так, в статьях «Инструмен­тальный метод в психологии» и «Проблема культурного развития ребенка» он рассматривает ее на примере процессов запоминания. В первой статье он пишет: «При естественном запоминании устанав­ливается прямая ассоциативная (уеловнорефлекторная) связь А — В между стимулами А и В; при искусственном мнемотехническом запоминании того же впечатления при помощи психологического орудия X (узелок на платке, мнемическая схема) вместо этой пря­мой связи А — В устанавливаются две новые А — X и X В; каждая из них является таким же естественным условнорефлекторным процессом... как и связь А — В; новым, искусственным, ин­струментальным является факт замещения одной связи А — В двумя: А — X и X — В, ведущими к тому же результату, но другим путем» (см. схему на с. 104 настоящего тома).

Чтобы правильно понять эту мысль Льва Семеновича, надо иметь в виду следующее. Процессы запоминания для него выступали толь­ко в качестве модели. Процессы же опосредования имеют, по его ги­потезе, первостепенное значение для любой психической функции. Поэтому предлагаемая схема имеет универсальный смысл. Речь идет здесь о замене двучленной схемы анализа, общепринятой в психоло­гии 20-х гг., новой, трехчленной схемой, где между стимулом и ре­акцией вставляется третий, промежуточный, опосредующий член — стимул-средство, или психологическое орудие. Пафос идеи Выгот­ского в том, что только далее неразложима я трехчленная схема яв­ляется той минимальной единицей анализа, которая сохраняет в себе основные свойства психических функций.

Итак, возникал решающий вопрос: действительно ли гипотеза опосредования, предложенная Выготским, позволяет выделить но­вую и адекватную универсальную единицу строения психических функций? Если это так, то Выготский мог бы приступить с позиций историко-генетического метода к решению проблемы сознания. Но прежде следовало проверить эту общую гипотезу. Моделями такой проверки стали сначала память, а затем внимание («Развитие выс­ших форм внимания в детском возрасте», 1925). В ходе экспериментов по вниманию гипотеза опосредования получила еще одно под­тверждение— структура процессов внимания также перестраива­лась благодаря психологическим орудиям.

Дальнейшая программа исследований Выготского и его сотруд­ников касалась проверки гипотезы опосредования уже на примере такой фундаментальной психической функции, как мышление. Эти исследования, однако, быстро привели к новым и неожиданным ре­зультатам.

VII

Известно, что мышление тесно переплетается с речью. Некоторые психологи (например, Дж. Уотсон) делали вывод, что мышление просто сводится к внутренней речи. При этом онтогенез мышления представлялся Уотсону по линии: громкая речь — шепот — вну­тренняя речь. Однако исследования вюрцбургской школы в начале века показали, что мышление и речь далеко не совпадают.

 

Таким образом, в этой области существовали две точки зрения: утверждение полного совпадения или столь же полного различия мышления и речи. Односторонность этих позиций приводила к воз­никновению многочисленных компромиссных и промежуточных тео­рий. Л. С. Выготский с самого начала был не согласен с методом их построения. Он состоял в том, что процессы речевого мышления рас­сматривались у взрослого культурного человека и психологи раскладывали их на составные части. Мысль бралась независимо от речи, а речь — независимо от мышления. Затем психологи пыта­лись, по словам Выготского, представить себе связь между тем и другим как чисто внешнюю механическую зависимость между дву­мя различными процессами («Мышление и речь», глава первая). Здесь в самом ярком виде находил он оба главных недостатка пси­хологии: анализ по элементам и антиисторизм.

Подлинный ответ на вопрос об отношении мышления и речи возможен был, следовательно, только на пути историко-генетического исследования. Для такого подхода психология уже накопила известный фактический материал. Так, в 20-е гг. новый свет на эти вопросы пролили исследования В. Келера. С одной стороны, он обнаружил у обезьян то, что он называл инструментальным интел­лектом. Связь этого инструментального интеллекта с человеческим (в частности, с вербальным) мышлением представлялась вероятной. Его можно было рассматривать как одну из ступеней, филогенети­чески предшествующих человеческому мышлению. С другой сторо­ны, у шимпанзе были выявлены некоторые аналоги человекоподоб­ной речи. Но самое интересное заключалось в том, что сам Келер и другие исследователи, проверившие его опыт, сходились в мнении об отсутствии связи инструментального интеллекта и зачатков речи у обезьян. Получалось, следовательно, что генетические корни человеческого мышления и человеческой речи были различны и толь­ко на каком-то этапе они пересекались.

В свете этих фактов в соответствии с общей логикой своей кон­цепции Выготский пришел к выводу, что речь является психологи­ческим орудием, опосредующим мышление на его ранней стадии (под ранней стадией мышления он имел в виду практическую деятель­ность). В результате подобного опосредования образуется вербаль­ное мышление. В афористической манере Лев Семенович выражал эту идею, перефразируя крылатое выражение из «Фауста». Вместо библейского «Вначале было слово» Гёте пишет: «Вначале было дело». Для Выготского в проблеме генеза мышления логическое ударение смещается на слово «вначале». Итак, вначале было дело (практиче­ская деятельность), которое опосредовалось словом. Так обстояла, по предположению Выгот

Смотрите также:

Книги

Мы не можем предоставить возможность скачать книгу в электронном виде.

Информируем Вас, что часть полнотекстовой литературы по психолого-педагогической тематике содержится в электронной библиотеке МГППУ по адресу http://psychlib.ru. В случае, если публикация находится в открытом доступе, то регистрация не требуется. Часть книг, статей, методических пособий, диссертаций будут доступны после регистрации на сайте библиотеки.

Электронные версии произведений предназначены для использования в образовательных и научных целях.

Новости психологии

05.12.2019

Ведущие рассказали о содержании секций VII Всероссийской научно-практической конференции по психологии развития


04.12.2019

Лекция «Зачем идти к нейропсихологу»


27.11.2019 13:11:00

Детский психолог. Советы психолога родителям.



Медиатека

Все ролики


Партнеры

Центр игры и игрушкиЦентр игры и игрушки
psytoys.ru

Информационные партнеры


Союз охраны психического здоровья

Электронная библиотека по психологии – psychlib.ru Портал психологических изданий PsyJournals.ru

Электронная библиотека по психологии

Электронная библиотека по психологии – psychlib.ru
Электронная библиотека Московского государственного психолого-педагогического университета – Электронные документы и издания в области психологии и смежных дисциплин.
Регистрация | Расширенный поиск | О проекте

Новые выпуски научных и научно-практических периодических изданий по психологии и педагогике:
Актуальные статьи, Ведущие журналы, Цитируемые авторы, Широкий спектр ключевых слов.
Все издания индексируются РИНЦ
 

© 2005–2019 Детская психология  — www.Childspy.ru, Свидетельство о регистрации СМИ Эл № ФС 77-68288
© 1997–2017 Московский Государственный Психолого-Педагогический Университет
Любое использование, перепечатывание, копирование материалов портала производится с разрешения редакции

  Яндекс.Метрика